Сергей Александрович Есенин. Жизнь и творчество русского поэта

Сергей Александрович Есенин (Sergey Esenin)

ГлавнаяВоспоминания современников

В. С. Чернявский. Три эпохи встреч (1915-1925). Часть 5

V

В Москве летом *, за полгода до кончины Сережи я видел его в последний раз. Приехав туда на один спектакль, я едва добился его по телефону за три часа до отхода моего поезда. Мне говорили общие знакомые, что он ночует в разных местах, но в это утро я нашел его дома (в квартире сестры).

* В июне 1925 г.

Голос его в трубке был совершенно больной, далекий, брезжущий, точно в испорченном аппарате. Подумав, он назначил мне встречу в Госиздате. Поджидая его у подъезда, я издали узнал его знакомый шоколадного цвета пиджак и коричневую фетровую шляпу.

Он шел не один, мясистое лицо одного из его спутников было мне хорошо знакомо по ленинградским встречам.

На этот раз Сергей неприятно поразил меня своим видом. В нем было что-то с первого взгляда похожее на маститость, он весь точно поширел и шел не по сложению грузно. Лицо бумажно-белое не от одной пудры, очень опухшее; красные веки при ярком солнечном свете особенно подчеркивали эту белизну. Мы расцеловались крепко, как всегда, но не весело, и ласковость Сергея, глядевшего по временам куда-то мимо, в тоскливой рассеянности, была не та, "не Сережина", точно я стал ему совсем чужим и ненужным.

В вестибюле, непрерывно с кем-то здороваясь, как настоящая и чтимая знаменитость, он присел со мной на скамью и тут, точно собравшись внутренне и вспомнив что-то, посмотрел на меня веселей. Первое, о чем он рассказал мне, была новая женитьба. Посвящая меня в эту новость, он оживился, помолодел и объявил, что мне обязательно нужно видеть его жену. "Ну, недели через две приедем, покажу ее тебе". Имя жены он произнес с гордостью. Сергей Есенин и Софья Толстая -- это сочетание, видимо, нравилось и льстило ему. Еще событие: окончательная покупка Госиздатом его сочинений для трехтомного издания.

И вдруг, оглянувшись по сторонам, сорвался с места, заторопился: "Пойдем!" Ухватив меня под руку, он довольно повелительно сказал своим спутникам, чтобы они его ожидали (у них был деловой день).

Мы, по обычаю, пошли в пивную.

-- Только не в эту, тут знакомых встретим, вон туда, за угол...

В низку за столиком потребовал: "Трехгорного, похолоднее", -- и закашлялся хрипло и скверно.

Его вид, его страшная, уже не только похмельная осиплость заставили меня привязаться к нему с разговором о здоровье. Он стал рассказывать о тяжелой простуде, схваченной на Кавказе: пьяная прогулка, ехал холодной ночью в распахнутой рубахе верхом на радиаторе мотора, неслись бешено, чудом шею на поворотах не свернул. (В Ленинграде его болезнь приписывали исключительно увечьям, полученным в драке с азербайджанцами, якобы переломившими ему ребра. Сергей недовольно опровергал этот слух *.)

-- Нехорошо было, Володя. Лежал долго, харкал кровью. Думал, что уже больше не встану, совсем умирать собрался. И стихи писал предсмертные, вот прочту тебе, слушай.

Я плохо слушал и недооценил, по обыкновению, его стихи, думалось больше о нем, чем о них. Читал он тихо, перегнувшись ко мне через столик, очень хорошо и очень печально. "Ну, целуй меня, целуй...", -- опять заставило вспомнить Пушкина **.

* Я помню фразу, сказанную по этому поводу одним принципиальным человеком, руководителем культурного учреждения: "Жаль, что не совсем добили", -- образец отношения к нему со стороны законченной обывательщины.

** От одного из стихотворений остался в памяти образ: болезнь, прощанье, цветы на окне. Мне кажется, что он прочел тогда заключительные стихи первого тома, помеченные в книге октябрем 1925 г.

Но все, что он говорил мне о житейском, о намеченной после короткого пребывания в Ленинграде поездке с женой на юг, чтобы подольше пожить там, о том, что острый процесс он преодолел и доктора очень хвалят его организм, о твердом желании лечиться, о деньгах, которые его наконец обеспечат и дадут возможность купить для всей семьи квартиру "в четыре тысячи" -- все это звучало самой естественной, простой бодростью и обманчиво успокаивало, казалось, что он еще очень силен, что его жизненность непременно победит, что Есенин это наверное -- жизнь.

-- Тридцать лет, Володя! Знаешь, я в этом году брошу пить. У нас в семье так со всеми бывало. Почти алкоголики, а на тридцатом году бросали...

Его тоскливость совсем пропала, муть в глазах прояснилась, ресницы по-старинному, уже по-"Сергунькиному" смеялись. Мы опять были наперекор разлукам и всему остальному -- старые друзья, как "тогда". Но говорить пришлось недолго. И здесь со всех сторон начали здороваться, подсаживаться разные лица и рыла. "А, Сергею Александровичу", "Послушайте, еще пару сюда. Да садись, садись, куда ты? Вот, познакомьтесь..." И он стал хозяйственно разливать пиво по бокалам, видимо, деловым знакомым.

Мне пора было на поезд. Сергей расплатился, проводил меня немного, помогая мне нести чемодан, но казался опять озабоченным. Последние слышанные мною слова его: "Ты ожидай, обязательно приеду".

В поезде молодой рабфаковец, начинающий в литературе, говорил с соседом об Есенине. Его слава и талант, видимо, внушали молодежи уважение, так и было сказано: "Мы его уважаем". Но заносчивость и бравирующие, надменные слова: "Кто вы такие? Вы должны у меня учиться!" -- запомнились и раздражали их. Есенин был им все-таки чужой.

И опять, как год назад, Сережин приезд "через две недели" оказался только проектом. Напрасно я заходил несколько раз на Гагаринскую, где обычно о нем знали. Мы, по обыкновению, не переписывались. Наши круги никак не смыкались. Как и раньше, думалось, что он витает и буйствует и идет сквозь жизнь в своем шатающемся вечном вихре -- то здесь, то там, не упасешь, не удержишь! В гибель его, предрекаемую иногда в беглых (уже обычных!) разговорах, не верилось, к самому слову "погибший" образовалась дикая привычка, точно это, действительно, было только слово.

В первой половине ноября Клюев, встретившись со мной на улице, рассказал, что Сергей в Ленинграде и приходил к нему, что на него "смотреть страшно, одна шкура от человека осталась... а найти -- как его найдешь? Не сегодня завтра уезжает, скоро обещает вернуться".

И я не разыскал его, не понял, что пора к нему идти и нельзя медлить. Ему самому в те дни, как и в предсмертные, ближе всего оказался его круг, те, кто считался его братьями по перу. Я не успел с ним проститься.

"Милый мой, ты у меня в груди!"

<1926>



Владимир Степанович Чернявский (1889--1948) -- один из ближайших друзей Есенина петроградского периода его жизни. В те годы -- студент, начинающий поэт, впоследствии -- актер, мастер художественного слова. В. А. Рождественский рассказывал, что В. С. Чернявский "был одним из самых добрых друзей Сергея Александровича -- вне его богемного окружения. Есенин часто брал у него (как и у меня) книги и любил с нами вести "книжные разговоры". Чернявский впоследствии стал выдающимся и очень культурным чтецом, часто выступавшим в аудиториях Ленинграда. Его знал и уважал весь город" (письмо к составителю от 24 февраля 1964 г.).

В. С. Чернявскому Есенин посвятил стихотворение "Сельский часослов". Сохранился вырезанный из сб. "Красный звон", П., 1918, цикл стихотворений Есенина "Стихослов" с дарственной надписью: "Милому Володеньке за любовь и дружбу. Любящий Сергей. 1918. 7 марта" (РЛ, 1970, N 3, с. 160). По свидетельству дочери мемуариста, М. В. Чернявской, долгое время в их семье хранился сборник Есенина "Радуница" с дарственной надписью: "Разлюбезному товарищу Володе Чернявскому. С самыми искренними пожеланиями на добрую память. Сергей Есенин. Февраля 5. Петроград" (местонахождение книги в настоящее время неизвестно). Не дошли до нас и автографы писем Есенина к В. С. Чернявскому. Два письма 1915 года он включил в текст воспоминаний, и поэтому они нам известны, но письмо 1924 года, которое он упоминает в воспоминаниях, остается не найденным. "Письма Сережи украдены у меня уже лет 10 тому назад", -- сообщал В. С. Чернявский С. А. Толстой-Есениной 30 августа 1940 года (ГЛМ).

В записных тетрадях В. С. Чернявского (хранятся у М. В. Чернявской) имеются автографы нескольких его стихотворений 1915--1916 годов, обращенных к Есенину. Среди них:


       Не страшно знать, что и душа проходит, 
       Как первая, как лучшая любовь, 
       Что голос смерти над постелью бродит: 
       -- Себя, себя люби и славословь. 
       Моей стране, где даже бог потерян, 
       Поверил я, услышав голос твой. 
       Она твоя, за то что ты ей верен -- 
       И ласковый, и кровный, и живой. 

Отзвук одной из строк этого стихотворения можно увидеть в "Прощании с Мариенгофом" Есенина:


       Мне страшно, -- ведь душа проходит, 
       Как молодость и как любовь. 

Воспоминания В. С. Чернявского были написаны в мае 1926 года. Рукопись, озаглавленная "К биографическим материалам о Сергее Есенине", хранится в ГЛМ. Часть воспоминаний, посвященная начальному периоду петроградской жизни Есенина, под заглавием "Первые шаги" была впервые опубликована в журн. "Звезда", М.--Л., 1926, N 4. Этот текст воспроизводился в сб. Воспоминания, 1965 и Воспоминания, 1975.

Вскоре после публикации части своих воспоминаний в "Звезде" В. С. Чернявский вернулся к ним. Он заново отредактировал и проверил текст, уточнил ряд деталей, дал воспоминаниям заглавие "Три эпохи встреч". Значительно сокращенная, эта редакция была напечатана в журн. "Новый мир", М., 1965, N 10. В наст. изд. воспоминания печатаются по рукописи последней авторской редакции (хранится в ГЛМ).


Ссылки по теме


В. С. Чернявский. Три эпохи встреч (1915-1925). Часть 1
В. С. Чернявский. Три эпохи встреч (1915-1925). Часть 2
В. С. Чернявский. Три эпохи встреч (1915-1925). Часть 3
В. С. Чернявский. Три эпохи встреч (1915-1925). Часть 4

Написать комментарий

Сергей Есенин (Sergey Esenin) - русский поэт

БиографияАвтобиографииВоспоминания современниковСтихотворенияПоэмыИнтересные фактыАнализ стихотворенийСтихотворения, посвященные Сергею ЕсенинуНовости

©Кроссворд-кафеВсе проекты